Способны ли немцы к демократии? Могут ли они спокойно жить в мирном правовом государстве? Или историческая судьба обрекла их вечно стремиться к диктатуре и завоеваниям?
Восемьдесят лет назад эти вопросы казались вполне уместными. Под грохот последних залпов Второй мировой войны кипели ожесточенные споры. Многие считали, что переделать немцев способно только чудо.
Сегодня споры продолжаются. Но уже не о том, могут ли немцы стать демократами; в начале XXI века уже сама постановка такого вопроса стала казаться абсурдной. Предмет споров: как и почему германское общество изменилось в короткие по историческим меркам сроки? И еще: можно ли применить немецкий опыт к похожим ситуациям?
Расхожие легенды гласят, что немцев моментально изменил шок от поражения. Или что их перевоспитали победители. С кем-то конкретным, наверное, так и случилось. Но если смотреть на общество в целом, то картина получается куда более сложной и неоднородной. Процесс изменений занял не одно десятилетие. И главный вопрос заключается в том, что запустило эти изменения и сделало их необратимыми.
Первое, о чем нужно сказать: не все немцы были нацистами. Да, Геббельс демонстрировал миру картины массовой и фанатичной поддержки режима. Не будем попадаться на крючок пропаганды: в Третьем рейхе было полно людей, которым происходящее не нравилось. Да, лишь немногие герои пытались убить Гитлера или спасали евреев, рискуя жизнью. Но тысячи и тысячи уходили во внутреннюю эмиграцию, отказывались вступать в партию, дистанцировались от любых форм демонстрации лояльности или просто сохраняли здоровый критический рассудок. По тем временам уже немало.
Да, в момент окончания войны лишь меньшинство сознательно желало демократических перемен. Такие люди останутся меньшинством еще долгие годы – правда, критически важным меньшинством, без которого никаких изменений попросту не случилось бы. Шок от поражения и разочарование в обанкротившемся режиме сами по себе не превращали людей в сторонников новой системы. Рядовой немец хотел в первую очередь порядка, стабильности и материального благополучия – вполне естественные человеческие желания. И даже в начале пятидесятых почти половина граждан ФРГ называла тридцатые годы лучшим временем в германской истории [1].
А это – ответ на вопрос о том, в какой степени победители смогли «перевоспитать» немцев. Да, отрицать вклад держав Антигитлеровской коалиции было бы глупо. Они разгромили нацизм и создали условия для того, чтобы он не смог снова поднять свою уродливую голову. Но изменить мировоззрение миллионов людей – задача совершенно другого порядка. Как сказал один из главных героев популярного советского фильма, «осчастливить человека против его желания нельзя». Навязываемое извне часто отторгается, а новая власть оценивается большинством людей в зависимости от того, насколько улучшилось качество их жизни. В Германии первых послевоенных лет с этим качеством было плохо, и ресентимент быстро начал давать первые ростки. Кроме того, перед победителями встала задача, напоминавшая пресловутую квадратуру круга: как в приказном порядке отучить немцев слепо повиноваться приказам, как без их активного участия научить их брать ответственность на себя? Дилемма быстро стала очевидной: либо заставлять немцев делать то, что хотят оккупационные державы, фактически воспроизводя все ту же авторитарную модель, но с новыми «господами», либо позволить им действовать самостоятельно, смирившись с тем, что далеко не все их решения понравятся «учителям». К чести победителей, они в конечном итоге выбрали второй путь.
Не менее сложным был вопрос обращения с бывшими нацистами: преступниками, пособниками, попутчиками… Если с главными чудовищами все было более или менее понятно – их осудили и повесили в Нюрнберге – то как поступить с огромной стаей «мелкой рыбешки»? С теми, кто носил в кармане партийный билет, писал доносы на соседей, с энтузиазмом исполнял преступные приказы? Увы, таких тоже насчитывалось немало. Они совершенно не горели желанием пересматривать свои взгляды и воспринимали все произошедшее с ними как чудовищную несправедливость, в которой нет ни капельки их собственной вины.
Титаническая попытка разобраться в прошлом каждого из миллионов взрослых немцев и при необходимости точно отмерить ему заслуженное наказание предсказуемо обернулась фиаско. Не хватало ни кадров, ни информации, ни времени. В итоге люди с руками по локоть в крови иногда отделывались символическим наказанием, а многим немцам весь процесс казался хаотичным и произвольным. К тому же с первых месяцев оккупации западные союзники обнаружили, что люди с сомнительным прошлым составляют большой процент квалифицированных специалистов, без которых нормальное функционирование многих систем оказывалось попросту невозможным [2]. С самого начала приходилось то и дело закрывать глаза и идти на неприглядные, но практически неизбежные компромиссы.
Количество этих компромиссов с течением времени только росло. Как метко выразился свидетель той эпохи Ойген Когон, «бывших нацистов можно либо убить, либо сделать демократами». Поскольку физическое уничтожение миллионов людей сделало бы победителей ничем не лучше побежденных, оставался второй вариант. Сначала западные оккупационные державы, а затем и руководство молодой Федеративной Республики взяли курс на интеграцию бывших нацистов в общество. Нет, о былых преступлениях не молчали: о них говорили с парламентских трибун и на страницах газет. Но в роли злодеев всегда выступал абстрактный режим или небольшая шайка во главе с Гитлером. В итоге – по словам современного историка Норберта Фрая – получалась парадоксальная картина «преступлений без преступников».
А как же жертвы? А жертвами большинство немцев считали самих себя. Жертвы режима, войны, бомбежек… Кажется возмутительным и кощунственным? Так оно и есть. Вот только это намного сильнее подталкивало людей дистанцироваться от рухнувшего режима, порвать с ним внешне и внутренне, чем заявления о коллективной вине.
Компромисс же заключался в том, что рядовым (и даже не вполне рядовым) нацистам молчаливо обещали забвение их личного прошлого в обмен на лояльность новой системе. Если они были готовы демонстрировать такую лояльность, их не трогали. Зато быстро и жестко пресекались все открытые выражения симпатии к Третьему рейху, все попытки создания новой ультраправой партии; публичный призыв «вернуть все назад» неизбежно становился политическим самоубийством.
Этот компромисс трудно назвать красивым и согласовать с общераспространенными представлениями о справедливости. Но его творцы были вынуждены выбирать, куда смотреть: в прошлое или в будущее. Сначала державы-победительницы, а затем Аденауэр и его команда стремились в первую очередь не допустить формирования многомиллионного «параллельного общества» недовольных, которое с ненавистью смотрело бы на новую систему и стало бы готовой массовой базой для нового Гитлера, если таковой явится. Пока в западногерманском обществе не сформировалось демократическое большинство, это было критически важно. И только десятилетия спустя, когда изменения уже стали необратимыми, появилась возможность для действительно качественной и глубокой «проработки прошлого», возможность поставить вопрос о вине и ответственности «маленьких людей» и назвать преступников поименно.
А пока политическая элита ФРГ не пыталась переделать граждан, а шла во многом навстречу их чаяниям. Вы не хотите чувствовать себя соучастниками преступлений? Что ж, давайте признаем вас жертвами режима и войны. Вы мечтаете о порядке и стабильности? И Аденауэр выдвигает лозунг «Никаких экспериментов!», раз за разом обеспечивавший ему победу на выборах. Но при этом абсолютным табу оставалось восхваление нацистского прошлого в любых его проявлениях.
Конечно, не только политика сыграла свою роль в успехе всего начинания. Известная шутка гласит, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Это справедливо для многих людей в принципе. В пятидесятые годы желудки западных немцев стремительно наполнялись. Знаменитое «экономическое чудо» стало, возможно, главным мотором перемен. Миллионы людей выбирали не политическую активность, а упорный труд ради личного благосостояния. Средний рост ВВП в пятидесятые превысил восемь процентов в год! [3] Уровень жизни рос, а вместе с ним росла и популярность новой власти. Люди воочию убедились, что демократическая система – это не постоянные кризисы и нестабильность (как оно случилось в Веймарской республике), а реальный экономический рост. Тосковать по тридцатым больше стало незачем. К концу пятидесятых годов большинство западных немцев с уверенностью утверждали, что лучшее время в германской истории – это здесь и сейчас [4].
Именно такими были основные составляющие послевоенного «немецкого чуда»: наличие в обществе здоровых сил, желающих перемен; акцент не на воздаяние за старое, а на строительство и укрепление нового (пусть даже ценой некрасивых и неприятных компромиссов); экономический подъем, который принес с собой благосостояние, стабильность и уверенность в завтрашнем дне. А наглядный успех новой политической и экономической системы привел к медленным, постепенным, но необратимым изменениям в западногерманском обществе.
И напоследок о том, можно ли извлечь из германского опыта полезные практические уроки. Часто приходится слышать утверждение, что послевоенная Западная Германия – случай абсолютно уникальный и неповторимый. Формально это верно: любая ситуация по-своему уникальна и никогда не воспроизводится в точности, до мельчайших деталей. Но почему-то люди, яростно отстаивающие тезис о бесполезности исторического опыта, сами при необходимости предпочитают обращаться к опытным врачам, опытным репетиторам, опытным плиточникам… Нет, история нужна нам – нужна для того, чтобы у нее учиться. Другой вопрос, что ее уроки содержат в себе важные подсказки, а не готовые рецепты. Подсказки не всегда простые, и при большом желании можно увидеть в них подтверждение совершенно разных взглядов. Но это совершенно не значит, что они бесполезны.
1. Smith H.W. Germany: a nation in its time. New York, 2020. P. 581.
2. Taylor F. Exorcising Hitler. London, 2011. P. 265.
3. Jarausch K.H. After Hitler.. Oxford, 2006. P. 89.
4. Winkler H.A. Der lange Weg nach Westen. Bd 2. München, 2010. P. 221.
